И внЪшность Потемкина полна тЪхъ же противорЪчИй, той же двойственности. Онъ—самый прочный фаворитъ самой непостоянной изъ женщинъ,—а между тБмъ онъ совсфмъ не хорошь собой, —даже больше „онъ страшенъ и противенъ“, разсказываютъ о немъ современники. Громаднаго роста, непропорщонально сложенный, со смуглой кожей; ноги у него кривыя, одинъ глазъ косой,
другой слБпой, —онь потерялъ его въ ссорЪ съ Алекс$емъ Орловымъ, неизв$стно какимъ образомъ; „одно. лазый циклопъ“,— называютъ его придворные. Не мудрено, что его нельзя было убЪѣдить позволить съ себя написать портретъ, какъ объ этомъ свидѣтельствуеть Екатерина. И манеры его не изящны; въ Эрмитажѣ для посѣтителей тЪснаго круга императрицы были выработаны особыя шутливыя правила, какъ надо вести себя, —тамъ спещально для Потемкина быль такой параграфъ: „Просятъ быть веселыми, но ничего не уничтожать, не разбивать и не кусаться“. Въ минуты хандры отъ св$тльйшаго всего можно было дождаться...
РУССКИ КНЯЗЬ —И ФРАНЦУЗСЮИ ГРАФЪ.
Посолъ французскаго короля, графъ Сегюръ, не забылъ своей первой ауменщи у Потемкина. СвфтлЪйний князь принялъ его необычно. „Я письменно просилъ князя дать мнЪ ауденщю, —разсказываеть Сегюръ:—Въ назначенный мн день я явился, велЪль доложить о себЪ, и сЪлъ въ приемной зал, гдЪ дожидалозь нфсколько русскихъ вельможъ и графъ Кобенцель. Мн было непрИятно дожидаться. Прошло съ четверть часа, а дверь все’ еше не отворялась; я еще разъ велфль доложить о себЪ. МнЪ объявили, что князь еще не можетъ меня принять; тогда я сказалъ, что мн некогда ждать, вышель кь удивлению всфхъ присутствующихь и преспокойно отправился домой.
„На другой день я получиль оть Потемкина письмо, въ которомъ онъ извинялся въ своей неисправности и назначаль миѣ новое свиданіе. Я явился къ нему, и на этоть разъ, только что.я вошелъ, какъ былъ тотчасъ же встрѣченъ княземъ; онъ былъ напудренъ, разодЪтъ, въ кафтанЪ съ галунами, и принялъ меня въ своемъ кабинетЪ“. Его очень заинтересовалъь американсюй орденъ, которымъ быль украшенъ посолъ; „такъ какъ онъ очень любилъ ордена, то н$фсколько разъ бралъ въ руки, перевертываль и разсматриваль мой орденъ Цинциннати, и хотБлъ непремЪнно знать, что это за орденъ... Заговоривъ о любимомъ предмет, оньъ цѣлый часъ почти толковалъ со мной о разныхь русскихъ и европейскихъ орденахъ“. .